Блог Инны Гендель 
Переводные картинки

Из подслушанного в кабинете педиатра

Сегодня это назвали бы трудотерапией. Или эмоциональной терапией. А тогда… Тогда просто надо было жить дальше. Седые короткие усы, улыбка с прищуром, вечные подтяжки. Дедушка Гриша (Герман) работал техником в зубоврачебной клинике при мединституте, и когда я приходила к нему в лабораторию, он нагревал мне кусок розоватого воска. Лепить из воска приятнее, чем из пластилина. Затвердел – нагреваешь заново.

Даже смешно, что так устала. На приеме в поликлинике я говорю часами. Но ни прием, ни медицинская конференция не сравнятся с писательской ярмаркой. В каких единицах измеряется общение? В словах в минуту, улыбках, сердцебиениях? В сглаженных интровертных колючках?

Берлин первого дня – солнечный и тенистый, с сиренью и каштанами. Берлин налегке. Берлин-предвкушение. Кто бы сказал, что в Берлине я ненадолго забуду о войнах. Обо всех сразу: бывших и нынешних, с зыбким перемирием и без.

О больницах я знаю намного больше, чем о тюрьмах или вертолетах. И все же 27-я глава романа далась тяжелее других. Я никогда не была в больнице, которую описываю, поэтому отправилась на виртуальный пленэр в 2018-й год.

В Синае я была всего один раз. В том самом Хилтоне Табы, где в 2004 произошел теракт и который в 2017 Хилтоном быть перестал. Итак, 1994 год. На минуточку, август. Акция от банка «Дисконт», где работала мама. Мы с ней на автобусе приехали прямо в Табу. Когда в Эйлате вышли все, кроме нас, мы малость струхнули.

Пост Инны Гендель «5 фактов обо мне. Один — с подвохом»: личная игра с читателями, неожиданные факты из жизни писателя и врача и история о том, почему с лазаньей лучше не экспериментировать.

Мы прилетели в Израиль 30 апреля 1990 года в День Независимости. В самолете детям раздавали гирлянды сине-белых флажков и мини-конструктор LEGO: машинку с эмблемой «Shell». Мои брови подскочили к первым подростковым прыщикам. В самолете дарят подарки!

Апрель 2018. День рождения. Флоренция. Сижу в кафе Scudieri на площади Дуомо. Передо мной сверкают кофейник и молочник. Рядом за стойкой итальянцы пьют эспрессо на полтора глоточка. А я посмела заказать американо. В ту поездку я много чего посмела.

В первую очередь меня восхитил стиль. Если Цветаева – королева тире, то Каракур – повелитель скобок (слышу упрек чата GPT: скобки утяжеляют синтаксис). Но Юрий умело вплетает их, они иногда сомнения, иногда мысленные заметки мальчика, который выстраивает свою карту мира.

В вечер Песаха иранские аятоллы поздравили администратора нашей поликлиники ракетным обломком по капоту машины. К счастью, никто не пострадал, только треснуло лобовое стекло. Сегодня Эден, как ни в чем ни бывало, явилась на работу. С тремя дочками.

Из подслушанного в кабинете педиатра

Я Инна, врач по семейному сценарию, писатель по призванию. И то и другое стараюсь делать хорошо – проклятие перфекциониста. В блоге я перевожу картинки. Не с бумаги на кожу, а из памяти в тексты и истории.

26-я глава романа – длинный сон героини. Поймала себя на том, что больше всего люблю писать сны. Во сне можно делать резкий монтаж: только что был в городе – и вот ты уже в лесу. Не объясняя, как ты туда попал и зачем.

Из подслушанного в кабинете педиатра

Возьмите самый бесполезный факт из своей головы и напишите о нем пост, – предложила Марина Кигель. Ха, легко! – подумала я и заскребла по сусекам полушарий. Исторические события и даты отпали сразу. Их я забывала на следующий же день после экзамена. Знаменитости и фильмы редко цепляют фактами, скорее эмоциями. Спорт, политика – тоже не мое. Медицина… Она-то, родимая, и забила все загогулины.

Война делает все выпуклым. Время. Цвет. Темноту. Время – стеганое одеяло с неравными ромбами. В одном умещается бесперебойная смена в поликлинике, в другом – наспех докрашенный глаз.

Папа говорил, что внутри сидят человечки. Я, конечно, не верила. Но мне нравилось крутить колесико настройки и представлять, что сквозь шипение и треск удастся подкараулить их за каким-нибудь тайным занятием между новостями и радиоспектаклями.

В моем писательском феврале много крупных пуговиц. Обычно я стараюсь соотносить их размер с текстом. Писала полтора часа – беру большую, десять минут – мелкую. Но на этот раз размер отражает, сколько я билась над главой: часто полчаса работы выливались в одно предложение и десяток стертых. На каждый затык есть прорыв, твердила я. И пришивала еще пуговицу.

Недавно я переболела писательской крапивницей. Только порадовалась, что вошла в ровный темп, и вдруг – бац! Текст взбух сыпью. Стучу по клавиатуре, расчесываю творческие волдыри. А они еще и мигрируют, сволочи: утром диалог чешется, вечером синтаксис зудит.