Эгмонт пришел за полчаса до начала и занял место во втором ряду с краю. Сорок лет назад у себя в Норвегии он был самым низким: в школе, в студенческой компании и, обидней всего, на танцах. Если и удавалось попасть на линию девичьего взгляда, подводило имя. Спасибо маме, преподававшей Гёте. Брови взлетали вверх, девушка растворялась в толпе.

​

Приехав в Израиль по волонтерской программе, Эгмонт попал в кибуц «Айелет а-Шахар» и… оказался самым высоким. На первом же собрании его хлопнули по плечу:

– Братец, как тебя, Эгги, пересядь, а?

 

Приехал на полгода, а остался на жизнь. Не уехал, даже когда началась интифада. Даже когда от него ушла Тами. И когда два года спустя он продал циммер. Тами, кстати, и затащила его в Цфат в 89-м: на фестиваль клейзмеров.  

​

С тех пор Эгмонт ко многому привык. Быть высоким и садиться сзади или с краю. Привык к жаре и к войнам. К цикламенам и клубнике зимой. К траве, выгорающей летом до желтизны его волос. Только с одним так и не свыкся…   

 

Он сверился с брошюркой: Саня Кройтор – 20:20. Глянул на наручные часы – смартфону не доверял. 20:18. Ряды пластиковых стульев заполнились лишь наполовину. Мда… Перед сценой остановилась коляска, со всех боков обвешанная детьми. Держа телефон у лица, женщина совала малышу соску и пыталась перекричать гомон:

– Ну где ты? Десять минут?! Ладно, жду.           

 

Эгмонт заключил с собой пари: раньше 20:40 не начнется. Не стоит ожидать точности от людей, которые в разгар пандемии носят маску под подбородком, а получив предупреждение об обстреле, ждут до последнего у дверей бомбоубежища «потому что внутри связь плохая».

 

Ошибся всего на три минуты.

 

Саня Кройтор вышел на сцену: черный костюм с жилеткой, белая рубашка. Все как надо,  несмотря на августовскую жару. Правила есть правила. Лакированная дека и начищенные туфли ловили блики фонарей.

 

Саня приладил скрипку и заиграл. Ох, и хорош! Так играл, что минут двадцать Эгмонт не замечал ни шебуршанья публики, ни бегающих рядом детей. Виртуоз! Но и виртуозу нужна передышка. А может, и ему мешает коллективное бездисциплинье? Саня опускает смычок:

 

– Бах не был евреем. Я проверял. Гением – был, а евреем… Битлз, впрочем, тоже. Редко, но случается.

Публика хохочет. Он кивает музыкантам:

– «Бах together».

​

Микс Токатты ре-минор и «Come together» заполняет улицу. Дует прохладный ветерок. За спиной Эгмонта темнеет гора Мерон. Солнце прячется за нее. Небо – разбавленный ежевичный смузи. Идиллия!

– Моше, иди сюда! – шепчут на фортиссимо сзади. – Тут стул. Стул освободился, говорю.

Трлинь – длинь-линь. Трлинь – длинь-линь! Рингтон вклинивается ксилофоном между Бахом и Битлз.

​

Когда-то Эгмонт пытался объяснять, спорил. Неужели трудно соблюдать простые правила?! Видимо, после десяти заповедей любая добавка – перебор. Поэтому и циммер продал. С уходом Тами нервы вибрировали от каждой мелочи, словно перетянутые струны. А постояльцы играли на них пиццикато.

 

Эгмонт достает из кармана бумажную салфетку, отрывает два кусочка и, скатав в шарики, затыкает уши.