Вода, шагомер и виолончель Хаузера в наушниках. Выхожу через парковку на минус первом, подмигиваю своей Hyundai: «Не скучай!». Приложением открываю ворота и сворачиваю на нашу Осеннюю улицу. Там, где мои трехлетки когда-то носились за мячиком по траве, выросла гроздь детских садов: «Ливень», «Облако», «Улитка».

​

Семь утра. Солнце и слепит, и греет. Меняю очки на солнечные, и едва не налетаю на тот самый фонарь, о который дочка в четвертом классе разбила лоб. «Честно, я не читала Гарри Поттера на ходу, только обложку разглядывала!».

​

Налево – и по улице Узников Сиона, мимо вымахавших до пятого этажа платанов. Их насадили, когда дети пошли в первый класс. Мимо пустыря, где однажды целое лето стоял шатер цирка. Мимо поливалок клубничного поля «У таиланди». Тридцать лет кряду мы покупаем здесь клубнику. Тайский рабочий знал маму в лицо и всегда довешивал горсть от души.

​

Чтобы выиграть чуть-чуть тени, перехожу на маковую сторону. Сейчас от маков не осталось даже сухих стебельков, а в феврале… Не тротуар, а этюд Моне. Вот и тень – под единственным жилым домом, где опять же в феврале пара старичков продает апельсины и очищенные пеканы из своего сада.

​

Сразу за их домом начинается «Мост смерти». Так местная ребятня прозвала крутой мост между нашим городком и «дедушкиной деревней» – Кфар-Сабой. В Судный день машины не ездят, и нет лучшего места, чтобы с визгом лететь вниз на велике или самокате. Ну или бежать ножками, размахивая подвязанной рукой, потому что аккурат к празднику – та-дам! – дочка сломала ключицу.

​

Спустившись с моста, поворачиваю направо, к водяной цистерне, разрисованной лимонами. Вот дом, в чьем бомбоубежище я пережидала сирену в последнюю иранскую.

​

По обе стороны крикучей-липучей улицы Герцль растут столетние фикусы. Что ни крона – мегаполис попугаев и сквер скворцов. И те, и другие по-израильски громко обсуждают новости: «Куда, говоришь, прилетело?». У Хаузера с его «Despacito» нет шансов. Тротуары обсыпаны ягодами фикусов, будто ветрянкой. Как же подошвы сандалий их ненавидят!

​

Иду вниз, к круговому перекрестку со скульптурой в виде ДНК-спирали и направо, к секретной шелковице. Мимо дома Барбары, учительницы английского – дети соглашались к ней ходить только из-за мопсика Альфи. Мимо двора, в котором на той неделе мужчина менял малышу подгузник прямо на багажнике.

​

А вот улочка Кедров без единого кедра, где выгуливает пуделя лучший рентгенолог нашей больницы. Тридцать лет назад я, набравшись наглости, притопала сюда по объявлению учить школьницу французскому.

​

Выхожу на перекресток. Справа – военное кладбище, слева – центральная автобусная станция, куда пять дней назад я отвезла дочку с двадцатикилограммовым баулом. Через полгода она станет офицером.

​

Загорается зеленый. Я пересекаю шумную Вайцман, ныряю в сквер. Опять фикусы! Ставлю Хаузера и воспоминания на паузу и вхожу в поликлинику.